Философский факультет Кафедра культурологии Кафедра философской антропологии Центр «софик» парадигма




НазваниеФилософский факультет Кафедра культурологии Кафедра философской антропологии Центр «софик» парадигма
страница4/13
Сташкунас А А
Дата конвертации07.02.2016
Размер2.01 Mb.
ТипДокументы
источникhttp://philosophy.spbu.ru/userfiles/library/Paradigma/Paradigma 13.doc
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   13

Фигура холостого агента, иллюзия

сублимации и сценография литературы

(к проблеме «полового различия»

в литературном письме Кафки и Пруста)


Гендерология как гуманитарная дисциплина, как научный проект имеет своим единственным предметом постоянное обеспечение собственной предметности, т. е. обеспечение условий приложения собственного метода всякий раз в новом контексте представимости сущего. Невозможность выйти за пределы собственной проективной иллюзии связана для гендерологии с традицией метафизики пола, одним из маршрутов проявления которой она является. Метафизика определяла пол как «наличное субстанциальное бытие» рода, понимаемого как «движущая субъективность, стремящаяся произвести себя».35 Субъективностью для Гегеля становится идея природы, производящая свое тождество во «внутреннем ощущении» «бесконечной рефлексии обоих полов ими самими».36 Разделенная в себе на действительность и раздражение, субъективность пола как производство самоотношения осуществляет себя в опыте самоощущения, всякий раз устанавливающем меру ощутимого. Этот опыт самоощущения определен самой телеологией рода и пола, предписывающей индивидууму ощутить собственную несоразмерность всеобщности рода и снять эту несоразмерность в свершении своей смертной судьбы. Как видим, производство гендерной предметности как «социокультурной действительности» в основе своей имеет метафизику пола как проецирование условий самочувствия и самоощущения в той мере, в какой эти условия стали принципами социокультурного самочувствия и присвоения права говорить о его продуктах, присвоения права производить продукты этого самочувствия как фигуры дискурса. Гендерология как конципирующая гуманитарная технология, подводящая внутреннее отношение силы под единство концепта и образа, – осуществление забвения идиомы пола, его неповторимой паузы и сингулярного следа, забвение самого времени пола как возвращения к собственному несобственному нетождеству означающего, временного следа, метящего пробелами само прерывное присутствие пола.

Возможный выход из тупика методологической иллюзии гендерологии обозначен в опыте осмысления идиомы пола в письме культуры, осуществленном Ж. Делезом и Ф. Гваттари. Для Делеза и Гваттари письмо культуры прежде всего связано с псевдоконцептами различия и интенсивности: различие и интенсивность – два имени смыслового становления, которое в повторении неповторимого создает зазор культуротворчества. Одной из основных книг, раскрывающих концепцию авторов в отношении письма культуры, можно считать «Кафка. За малую литературу».37

Водораздел классической текстуальности и времени письма для Делеза и Гваттари пролегает, очевидно, между интервалами двух взаимоисключающих способов смыслопорождения: классический способ определен параноидальным трансцендентным законом Эдипова комплекса, инцестуального поля, где запрет и трансгрессия слиты воедино. Собственно, параноидальный закон – это закон представления, определяющий связывание восприятия, мышления и реакции самой структурой представимого, в основе которой «травматическое» воспроизводство силовых отношений: это воспроизводство образует безвыходный круг обращения тождественного внутри всего культурного пространства, все сущее оказывается сведено к образному ряду, подчиненному дискурсу, к дистанции силового напряжения дискурса.

Другой способ смыслопорождения, обозначивший для Делеза и Гваттари эпоху письма как «малой литературы»,   это «шизо–закон» «шизо–инцеста», который в отличие от трансцендентальной проективности паранойи имманентен, образуя линию ускользания вместо поля «циркулярной репродукции» и «прогрессию вместо трансгрессии».38

Шизоидальный закон – неспроецированное отражение складки различия, состав несводимой к концептуальной полноте множественности смысла. «Шизо–инцест» – прерывный маршрут выхода из паранойи образно-схематизирующего обналичивания жизненных содержаний: «Эдиповский инцест: фотографии, портреты, детские воспоминания, ложное детство, которого никогда не существовало, но которое поймало желание в ловушку представления».39 Ловушка представления и есть круг обращаемой силовой ценности, в то время как шизофреническая раздвоенность – культурогенная основа обращения необратимого, возврата невозвратимого. Парадоксально, но шизофреническое развертывание желания связано для Делеза и Гваттари со звуком, «с тем способом, которым звук тянется, и которым блоки беспамятного детства вводятся живьем в настоящее для того, чтобы его задействовать, его ускорить, вовлечь, умножив связи с ним».40

Параноидальное единство синтезируемого концепта и шизофренический разлад порождающей множественности   вот две парадигмы, определившие для Делеза и Гваттари культурно-жизненное пространство как объективацию желания. Для Делеза и Гваттари культура как поле сотворения и распределения смыслов – это интервал, в котором формируются фигуры и связи между ними - в контексте литературного письма герои, связующие персонажи и их взаимоотношения. Основа этой порождающей распределительной системы – «машина выражения», которая ни в коем случае не должна быть понята как агрегат, соотносящий знак с концептом, а концепт с референтом. Машина выражения – не агрегат, используемый для выражения трансцендентного смысла и замысла, это   «машина-выражение», это   воплощение желания, его преосуществление, тело желания, имманентного и не представляемого. «Ризома» (корневое разветвление) множественности приоткрывает зазор, в котором по-новому выстраиваются аффекты и смыслы. Это и есть «малая литература», которая характеризуется производством интенсивных количеств в социальном теле, размножением и ускорением серий, коллективными поливалентными связями, введенными холостым агентом.41 Герой Кафки, не связанный семейными узами, назван Делезом и Гваттари «холостым агентом» с тем, чтобы определить его высвобожденный из семейно-супружеского силового обращения эдиповской культуры (а значит, ценностной объективации) статус: «Самое высшее желание - желает одновременно одиночества и быть связанным со всеми машинами желания».42 Фигура холостого героя – не асоциальна, а культуро- и социогенна: «Нет ничего менее эстетского, чем холостой в своей посредственности, но и нет ничего более артистического. Он не бежит от мира, он его объемлет, и заставляет его бежать…».43 Неженатый, не связанный с эдиповским воспроизводством конфликта агент – метка социальной и текстуальной свободы: «Он социально опасен, он – социальный предатель».44

В социальном контексте и тексте культуры свободной радикал различения – кафкианский герой, обозначающий «нулевую степень» гендера, любых социальных определений, – единственная явленность желания, способная породить знания, смещения, метаморфозы, умолчания, а следовательно, стать смыслопорождающим принципом шизоризомографии как письма множественности и беспроективной растраты смысла.

В вопрошании об идиоме пола и его временном следе значим опыт деконструкции гуманитарной предметности Ж. Деррида, который фиксирует возможностный горизонт пола в «литературном животном», всегда уже и все еще не выбравшем свою «половую принадлежность» как образ самопредставления, в животном как предаффективном следе любого способа самочувствия жизненной силы.

В который раз вопрошание Ж. Деррида45 об автобиографическом, его генезисе и культурных формах, о различии животного и человека, «жизненности» жизни и «человечности» человека, фиктивности фикции и подлинности истины ставит проблему границ литературного письма, самом времени литературы как следа и подписи.

Классический дискурс об искусстве, основанный на «эстетической способности суждения», на эстетике вкуса, «символа нравственности», гения и шедевра (Кант), т. е. на априорном познании условий человеческого удовольствия в необходимой сообразности природы целям свободы, на «экономиметическом» самоотношении субъекта, сущностью которого оказалось подражание исходному неподражаемому подражанию, стал программно-проектирующей основой так называемых гуманитарных наук, обеспечивших себе таким образом гарантированный горизонт литературы как предметности. Однако современная наука о литературе в озабоченном подведении множества сингулярностей под представимое единство забыла об аффективном теле литературы как открытом отвратительном «шраме на шраме» (Цветаева), никогда не сшиваемом литературном шве. Концептуальная ставка Деррида – разбить само апперцептивное единство идеи и образа, выскользнуть из самой логики ограниченной сценологии смысла и замысла, вскрыть «евхаристию» текста. Животное в этой евхаристии – тот, кого мы преследуем, – Другой, все еще и всегда уже преследующий нас. Бытие больше не мыслится как основа явленности смысла, удостоверенной способностью мыслящего субъекта связывать представления, в литературной сценографии жертвоприношения бытие проседает почерком, преследованием и соблазном, сколь ужасающим, столь и смехотворным: дар приношения оборачивается приношением дара, его исполнением и отсрочкой. Литературное «животное» как идиома пола – предаффективная и сверхинстинктивная реплика, могущая разыграть сцену аффекта изнутри того, что мы все еще называем «словесностью» и «науками о человеке». Возможно, мы уже воспринимаем этот ответ безответного – «безгласного» животного, собственным письмом стирающего собственный несобственный след?

Книга Ю. Кристевой «Чувственное время. Пруст и литературный опыт» не столько разрешает проблему полового различия и литературного письма, сколько предоставляет новые возможности для ее аспектуального видения. Исходной гипотезой Кристевой является представление о прустовском методе как методе «преосуществления» – транссубстанциализации времени в чувственное пространство знаков и символов и предполагаемую этим пространством игру импульсов воображения, организующую мотивное целое дискурса героя в своеобразной нарративно-дискурсивной «иллюзии сублимации»: «Пруст развертывает имагинативный опыт как опыт обретенного времени. Этот странный и новый опыт обретения времени проявляется в динамике субъекта и чувства. Этим опытом знаки, которые существуют во времени, организуются в синтаксис, также развертывая музыку метафор в ощущения, которые   по кромке времени   выходят за границы знаков, ускользают от них, но которые даются только через их сверхвпечатления».46 Опыт художественного дискурса Пруста сводится к взаимодействию двух аспектов временной формы: «Время знаков и вне-время восприятий; длительность и подвешивание. Одновременно, пространственно: обретенное время – это гипертрофия знаков, которые производят вспышку молниеносных, избыточных, невыносимых ощущений с целью достичь немой памяти клеток, которые страдают и наслаждаются».47 Отсюда – из этого стремления разыграть память бессознательного, память тела рождается особая «пластичность» как психологическое условие развертывания самосознания героя в манифестации «экстраординарной силы и двойственности желания и любви».48 Поэтому прустовский дискурс о поле и половом различии определен, по мнению Кристевой, метафоризмом и амбивалентностью желания, стиранием пола как такового: известна сценография соблазнения бароном де Шарлю, сравниваемым со шмелем, Жюпьена («Содом и Гоморра»): «Гермафродитизм растений – вечен и актуален – выявляет лишенный страсти состав, сложность этой метафоры не обнаруживает ни темноты, ни напряжения: каждый пол содержит две составляющие».49 Пол для Пруста теряет свою идентичность и жанровую форму влечения, поскольку его предел – отношение к немыслимому, где все одновременно обретает и теряет пол как качественную определенность желания: «Кажущийся пансексуализм – подвешивание сексуальности в пользу безумия и безразличия».50 Именно поэтому литературное письмо как непрестанное движение редукции, пределом которой является «обретенное время» бессилия и безумия связано с трансформацией желания, в то время как фиксация «наших стремлений на фетише, органе или персоне», фиксация «сексуальности блокирует потенциальности безумия: она их сокращает, натурализирует, иногда их банализирует, чаще всего их поглощает».51

Так образуется литературная сценография «сладострастия», раздела чувственности как воплощения бессознательного раздела, несводимой двойственности желания: «Чувственность заменяет единичность пола: Шарлю – универсум природы и сознания фрагментируется более чем в частные объекты, различия удовольствия, единичные экстравагантные восприятия, конвульсивные возбуждения от очарованности до боли».52 Поэтому литературный дискурс Пруста превращается, по Кристевой, в оформление чувственности, в преосуществление желания как формы внутренней интуиции: «Чувственность – несдерживаемая интенсивность, вечная вибрация всего тела за пределами [локализации] половых органов, их морфологии, до утраты силы или упокоения в доброте».53 Высшая восприимчивость де Шарлю в дискурсе прустовского повествователя разрывает тождество смысла: субъект желания становится виртуозом оcтроумия и иронии, поскольку «все заставляет наслаждаться, все – объект насмешки».54 Смесь идеала мужественности и женского темперамента – Паламед – сложносоставное существо, кентавр, в котором женская истерия неразрывно связана с благородной мужественностью.55 Метод Пруста – преосуществить голос желания в синтаксисе как «последней гарантии мыслительной идентичности»: утрата идентичности пола, которая гарантирует наше душевное единство, компенсируется в «сообразности чувственности конвенциональному языку». Шарлю-шмель, «насекомое перевоплощается в доисторическое животное, обезьяну, убийственную меланхолию», в животное, которое изобретает всякий раз языковую ситуацию и ее логическую форму как форму подвешивания и отсрочки желания. Однако то, что Кристева считает целью телеологического метода Пруста в непрестанном преосуществлении желания в знаки и дискурсивный синтаксис бессознательного становления памяти, является самим постлитературным условием развертывания повествования в осмыслении различия литературы и пола. Перспектива свести художественный дискурс Пруста к телеологии преосуществления желания в незавершенности самосознания героя к чувственному знаково-нарративному оформлению времени представляется спорной.

Для Пруста важно не свести желание к абсолюту, не сублимировать истерию разделенного внутри себя желания в картину трагического безумия или смехотворной и жалкой деменции (постаревший барон де Шарлю). Вопрос о половом различии, а не об эпистемологии сексуальности любого рода заключается для Пруста в осмыслении условий проживания желания в интеллектуальном времени самосознания, никогда не смыкающего собственные линии в горизонте выраженной, обмениваемой и сравнимой ценности. Как прожить и пережить собственную «сексуальность», собственное падение в пол и порыв вне «преосуществления» времени мысли в «нарративную» форму чувственности, в знаково-метафорический синтаксис самосознания? Мыслить половое различие и неснимаемый раздел желания значит для Пруста   в каждом акте соположения интеллектуальных линий дать себе отчет в бессвязном как безусловном условии самого дискурса и форм его артикуляции, развенчать все идеологемы воли-к-наслаждению, все объективации желания, пытающегося оправдаться и легитимироваться в проекции идеалов и их конкуренции, все видимости порыва ненасилием мысли, оставляющей за собой непроговариваемый и неконципируемый остаток свободы. Этот авторский ход обнажен в «Обретенном времени». Именно поэтому Робер Сен-Лу становится не персонажем классического авторского повествования, а концептуальным оператором интеллектуального бытия героя-дискурса, вышедшего за границы самой наррации, за границы самой истории как осуществления внеположной авторской воли в комплексе единичных и типологизируемых характеров и их сюжетных судеб. Герой-дискурс – бытие вне любых форм героизации и сублимации, вне классических форм единства конечного и бесконечного в эстетической деятельности. Голос героя-дискурса оседает безумием письменного следа до и вне проецирования и осуществления художественного произведения как творения гения. Герой-дискурс становится собственным отчужденным эхом, погребая в себе – без похоронного ритуала и траура, без пафоса «вечного» поминовения и его клятвы – автора, который не прекращает благословлять героя в его подзаконном и беззаконном дискурсе как опыте – единственном и незаменимом – «умирающего слова»   смертного жеста мысли.

Фигуры в дискурсе прустовского героя гораздо призрачнее эффектов воображения и реальнее так называемых прототипов. Автору нужен герой, которому необходимы персонажи как «фигуры молчания». Так, Робер Сен-Лу создает воскрешающую античные образцы идеологему закрытого мужского сообщества, предназначенного для героической миссии «защиты Отечества»: идеал «жертвенной мужественности» сублимирует Эрос в «систему фраз» и моделей поведения. Военный миф сублимированного гомосексуализма Робера и экстремальные амплитуды аффективности де Шарлю от жестокости и иронии до мазохистских конвульсий в борделе Жюпьена – не предмет синтаксических артикуляций в эгоперспективе прустовского героя, не исходные впечатления и восприятия для процесса превращения воспринимаемой данности в факт сознания и создания избыточных «синтаксических» сочетаний, не знаки, чувственно воплощающие время экзистенции в деятельности самосознания. Фигуры персонажей в дискурсе героя – не функции авторской воли, а формы присутствия, не идентичности, а отношения, позволяющие состояться соприсутствию героя, для которого поступок – сама мысль, сам мыслительный жест. Фигуры дискурса – следы и метки, – всегда освоенные и принципиально не присваиваемые, – конечной мысли героя, ставящей каждый раз под сомнение рядоположенность и одновременность интеллектуальных серий развертывания собственного несобственного дискурса.

Литература для Пруста – не «революционная» сценология смысла, в каждом сюжетном событии и композиционной артикуляции отсылающая к исходной молчаливой связи гения и природы, к условиям производства «символа нравственности» (Кант), это – сценография жертвоприношения, всякий раз подразумевающая исходное умолчание о диалоге автора и героя в приоткровении раны нецельного и бесцельного смыслового тела, смысла как тела до и вне всякого «преосуществления» герое-авторского диалога в символико-метафорческую дистанцию, в аналогическое производство художественного шедевра, в котором классическая эстетика видела цель подведения множественного под единое, подчинения чувственного умопостигаемому в трансцендентальном проекте разделения восприимчивости и чистой интуиции. Но литературное письмо Пруста столь же далеко от апологии продуцирования жизненного порыва (Бергсон), наконец сообщающего пространственность внутренней форме интуиции – времени. Смысловое тело литературного следа – следа самой мысли – приоткрывает несшиваемый шов временного различия, незаживаемую рану раны – «шрам на шраме» романного тела. Это тело – не асексуальное тело экзистенции (Хайдеггер) как условие возможности падения, это   тело полового различия, его следа, пола как следа различия, всякий раз оттеняющего как несущественным, так и неизбежным призраком движение дискурса – подзаконной «буквы с оттенением».

Каков пол самого героя-дискурса как бытия мысли, в каждом разрыве внутренней формы относящейся к немыслимому и непредставимому? Какова глубина падения и безосновность основы желания, оформляющего условия бытия любых конечных желаний, превращенных в «пеплы» интенсивности, в руины воли-к-наслаждению, внутри которой обретается немыслимый запрет на присвоение любых восприятий и подведение их под ценностные перспективы? Какова постлитературная воля-к-ненасилию, «оставленность» мысли, стирающей собственные несобственные следы израненной плотью дискурса, ничего не имеющего общего с трансцендентальным продуцированием мыслимого через стирание чувственного, с классической эстетической или семиотической иллюзией, обеспечивавшей прозрачность знаков для непосредственного предчувствия Идеи как морального закона или архитектонического разума?

Соприсутствие прустовского повествователя каждому комплексу восприятий и мыслительных артикуляций в сценографии литературного письма приоткрывает способ соприсутствия автора и героя. Автор развертывает саму пустоту следа для развертывания мыслительных длительностей героя-дискурса, условием которого становится ничто, остаток свободы, позволяющий редуцировать все возможные идеологические проекции в сверх-иронии и самостирании повествовательного тона, в самой пульсации ожидаемых дискурсивных связей. Жертвоприношение автора каждый раз отсрочивает решение повествователя о возможности единства сериального развертывания интеллектуального бытия, а значит, и маршрутов падения в объективацию желания – в пробеле между силой и бессилием, ожиданием и неожиданным, наслаждением и отвращением: ни одна вещь больше не сообщает о скрытом значении, она становится следом самостирания мысли, следом раздела мысли, «просветом» пробела. Жертвоприношение прустовского героя состоит в том, чтобы соотнести беззаконность интеллектуального движения, призрачное присвоение остатка свободы с умалчивающим отсутствием автора, с различием пола, с полом как различием, без которого сам дискурс о непредставимом непредставим и немыслим.

Пол как различие и след различия – не падение духа в неадекватную его сущности временную форму и ее нарративное эхо, – это сама глубина раны, которая помнит и забывает в одном мыслительном жесте весь ужас и смехотворность иллюзии падения как исходной временности бытия мысли в герое-дискурсе, в герое, ставшем допамятным остатком авторского следа.

Н. В. Серов

1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   13

Похожие:

Философский факультет Кафедра культурологии Кафедра философской антропологии Центр «софик» парадигма icon«Москва как мировой финансовый центр»
Фгобувпо «Финансовый университет при Правительстве Российской Федерации»; Факультет Бухгалтерского учета, анализа и аудита; Кафедра...
Философский факультет Кафедра культурологии Кафедра философской антропологии Центр «софик» парадигма iconКатегория времени в философии постмодернизма
Кафедра философии, культурологии, прикладной этики, религиоведения и теологии имени А. С. Хомякова
Философский факультет Кафедра культурологии Кафедра философской антропологии Центр «софик» парадигма iconКафедра философии и культурологии
Современная наука как социальный институт. Формы организации науки (научное сообщество, научные школы и группы, «невидимый колледж»,...
Философский факультет Кафедра культурологии Кафедра философской антропологии Центр «софик» парадигма iconЛингвокультурные основы родинного текста болгар
Ведущая организация – Московский государственный университет, филологический факультет, кафедра славянской филологии
Философский факультет Кафедра культурологии Кафедра философской антропологии Центр «софик» парадигма iconРоссийской Федерации Дагестанский Государственный Университет Юридический факультет Кафедра гражданского права
Общая характеристика сети Интернет и проблемы ее правовой регламентации
Философский факультет Кафедра культурологии Кафедра философской антропологии Центр «софик» парадигма iconГуманитарный факультет. Кафедра педагогики и психологии
Цель курса: обеспечение будущих педагогов-психологов знаниями теоретических основ организации психологической службы в школе
Философский факультет Кафедра культурологии Кафедра философской антропологии Центр «софик» парадигма iconКафедра этнографии и антропологии
Санкт-Петербургского государственного технического университета (ппи спбгту), Псковский областной институт повышения квалификации...
Философский факультет Кафедра культурологии Кафедра философской антропологии Центр «софик» парадигма iconДонецкий нециональный университет филологический факультет кафедра русской литературы
Поэтические традиции народной культуры греков-урумов с. Улаклы великоновоселковского района донецкой области
Философский факультет Кафедра культурологии Кафедра философской антропологии Центр «софик» парадигма iconГосударственное образовательное учреждение высшего профессионального образования «самарский государственный университет» исторический факультет кафедра зарубежной истории
Печатается по решению Редакционно-издательского совета Самарского государственного университета
Философский факультет Кафедра культурологии Кафедра философской антропологии Центр «софик» парадигма iconФакультет социальных наук Кафедра социальной педагогики и самопознания график проведения открытых занятии
Уровень высшего образования (бакалавриат, магистратура, докторантура PhD), где проводится открытое занятие
Разместите кнопку на своём сайте:
Документы


База данных защищена авторским правом ©kzdocs.docdat.com 2012
обратиться к администрации
Документы
Главная страница