Философский факультет Кафедра культурологии Кафедра философской антропологии Центр «софик» парадигма




НазваниеФилософский факультет Кафедра культурологии Кафедра философской антропологии Центр «софик» парадигма
страница3/13
Сташкунас А А
Дата конвертации07.02.2016
Размер2.01 Mb.
ТипДокументы
источникhttp://philosophy.spbu.ru/userfiles/library/Paradigma/Paradigma 13.doc
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   13

Мужская и женская любовь

в художественном мире Ф. Достоевского

(на материале раннего творчества)33


В творчестве молодого Достоевского любовь занимает уникальное место; и сюжетные линии, и характеристики персонажей, и идейная сторона произведений так или иначе связана с темой любви. Но любовь, которую испытывают герои Достоевского, совсем не похожа на обычную любовь. Метод «фантастического реализма» Достоевского предполагал создание ситуаций, отличающихся от тех, что мы видим в действительности, и в то же время обнажающих самую глубокую суть действительной жизни. Это справедливо и в отношении любви; уже в ранних произведениях Достоевского возникают некоторые «парадигмы» любви, которые кажутся гротескно-паталогическими, но которые гораздо лучше позволяют понять отношения мужчины и женщины, чем банальное изображение реальных ситуаций, в которых самое главное всегда скрыто.

Указанные «парадигмы» любви связаны с основными «типами» героев, которых Достоевский выводит в своих произведениях. Наиболее важный для писателя «тип» в его раннем творчестве – это мечтатель, человек, живущий в воображаемом мире своих фантазий и пренебрегающий слишком серой и будничной реальностью. Сразу нужно добавить, что мечтатель – это почти всегда мужчина; согласно Достоевскому, женщина является приземленным, «обыденным» существом, привязанным к действительности, и если и способной на мечтательность, то только под влиянием мужчины и только на очень короткое время.

Поскольку в раннем творчестве Достоевского представлена целая галерея мечтателей, ключевой «парадигмой» мужской любви здесь оказывается любовь мечтателя – мечтательная любовь. Ее основным признаком оказывается то, что женщина выступает для мечтателя не равноправным субъектом любовных отношений, а скорее объектом, с которым связаны любовные мечтания; безусловным центром возникающего мира идеальной любви выступает сам мечтатель. Такая мечтательная любовь не очень хочет превращаться в реальные любовные отношения и поэтому рано или поздно отвергается женщиной, в которой побеждают земные, прагматические соображения.

На наш взгляд (и это решительно противоречит сложившимся в литературоведении стереотипам), именно такую любовь изображает Достоевский в первом своем произведении, принесшем ему известность,   в романе «Бедные люди».

Вся любовь Макара Девушкина к Вареньке Доброселовой оказывается не чем иным, как мечтанием, которое, конечно, не столь утонченно романтично, как мечтания других героев Достоевского (например, героя повести «Белые ночи»), но которое точно так же избегает столкновения с реальностью и претворения в реальность. И это выглядит особенно странно в связи с тем, что чувство Макара все-таки направлено на реальную, а не на вымышленную возлюбленную. Тем не менее характерным лейтмотивом переписки Макара и Вареньки является его странная боязнь посещать ее и общаться в реальной жизни, а не в воображаемом пространстве писем («литературы»). Он как будто сознательно держит Вареньку на определенной дистанции от себя, чтобы, с одной стороны, не допустить очень близкого контакта, способного сделать их отношения слишком прозаическими, но, с другой стороны, иметь достаточный материал для своих мечтаний.

Именно с этого и начинается роман: Макар, наконец, занимает необходимую ему дистанцию напротив варенькиного окна и предается своим фантазиям. «Вижу, уголочек занавески у окна вашего загнут и прицеплен к горшку с бальзамином, точнехонько так, как я вам тогда намекал; тут же показалось мне, что и личико ваше мелькнуло у окна, что и вы ко мне из комнатки вашей смотрели, что и вы обо мне думали. И как же мне досадно было, голубчик мой, что миловидного личика-то вашего я не мог разглядеть хорошенько!» (1, 31)34. Высказанная здесь досада на отсутствие реального контакта явно наиграна, и Макар тут же с прямолинейной наивностью опровергает ее искренность: «Однако же в воображении моем так и засветлела ваша улыбочка, ангельчик, ваша добренькая, приветливая улыбочка; и на сердце моем было точно такое ощущение, как тогда, как я поцеловал вас, Варенька, – помните ли, ангельчик? Знаете ли, голубчик мой, мне даже показалось, что вы там мне пальчиком погрозили? Так ли, шалунья?» (1, 31 32). На самом деле Варенька совершенно случайно загнула занавеску, а вовсе не для того, чтобы дать знак Макару; и, будь он у нее в этот момент, скорее всего не рискнул бы снова поцеловать ее, а она не погрозила бы ему пальчиком – все было бы буднично и прозаично. Потому-то Макару и желаннее быть не рядом с Варенькой, а на некотором расстоянии, чтобы можно было подглядывать за ней и в своих мечтах чувствовать и проживать больше, чем в состоянии дать реальная жизнь.

Ради этой, видимо, давно задуманной цели, Макар меняет свою спокойную и уютную комнату на, как он сам пишет, «трущобу» — угол рядом с грязной и шумной кухней в многонаселенной квартире. Но настоящий мечтатель не обращает внимания на неустройство своего жилища, да и всей своей реальной жизни – главное, чтобы были условия для полета воображения.

Уже в первом ответном письме Варенька предстает перед нами как весьма практичная девушка, не склонная поощрять странные фантазии Макара: «И право, я сейчас же по письму угадала, что у вас что-нибудь да не так — и рай, и весна, и благоухания летают, и птички чирикают. Что это, я думаю, уж нет ли тут и стихов? Ведь, право, одних стихов и недостает в письме вашем, Макар Алексеевич! И ощущения нежные, и мечтания в розовом цвете — все здесь есть! Про занавеску и не думала; она, верно, сама зацепилась, когда я горшки переставляла; вот вам!» (1, 35). Здоровый прагматизм ее упреков действует на Макара как ушат холодной воды. В следующем письме он отрекается от всего сказанного в первом письме и явно сожалеет о том, что рассказал Вареньке о своих сокровенных чувствах. «Это ни от чего иного происходит, как от излишней, глупой горячности сердца» (1, 37).

Далее мы убеждаемся, что «отречение» Макара было неискренним, он сделал это только на словах, устыдившись своей откровенности, не понятой Варенькой. В душе же его ничего не изменилось и не могло измениться, он остается таким же мечтателем, каким предстал перед ней в первом письме. Это наглядно проявляется в тот момент, когда Варенька получает предложение пойти в гувернантки, причем на «очень хорошее место». Реакция Макара выглядит совершенно немотивированной, мягко говоря, странной, если только не иметь в виду его тайные цели. Он приходит в ужас от этой перспективы, хотя должен был бы, если бы действительно имел в виду благополучное будущее Вареньки, постараться рассеять ее сомнения и посоветовать согласиться на это выгодное предложение. Вместо этого мы читаем следующее: «Ради меня перестаньте, душенька. В люди идти? — никогда! Нет, нет и нет! Да и что это вам думается такое, что это находит на вас? Да еще и на выезд! Да нет же, маточка, не позволю, вооружаюсь всеми силами против такого намерения. Мой фрак старый продам и в одной рубашке стану ходить по улицам, а уж вы у нас нуждаться не будете. Нет, Варенька, нет; уж я знаю вас! Это блажь, чистая блажь!» (1, 81 82). И затем он буквально запугивает ее теми испытаниями, которые ждут ее у чужих людей. Макар хочет вечно держать Вареньку недалеко от себя, чтобы предаваться мечтам о ней и об их любви; их переписка предстает как материальное воплощение его мечтаний.

Чуть позже его чувства проходят еще более радикальную проверку, когда к Вареньке приходит «старик с орденами» и почти прямо предлагает ей пойти к нему на содержание. На естественный испуг Вареньки, на ее настойчивую просьбу помочь ей переехать на новую квартиру, чтобы избежать «ужаснейших неприятностей», он отвечает в том же духе (хотя все-таки выполняет ее просьбу и делает попытку занять деньги для переезда), не желая отказываться от обретенного мира мечтаний даже в этой критической ситуации, более того, он обвиняет Вареньку в жестокости: «Ведь вот и теперь скорее умереть готов, чем вам не помочь! Не помоги я вам, так уж тут смерть моя, Варенька, тут уж чистая, настоящая смерть, а помоги, так вы тогда у меня улетите, как пташка из гнездышка, которую совы-то эти, хищные птицы заклевать собрались. Вот это-то меня и мучает, маточка. Да и вы-то, Варенька, вы-то какие жестокие!» (1, 103). Если бы чувство Макара было обычной любовью, невозможно было бы понять, почему перемена квартиры или поступление в гувернантки так радикально изменит ситуацию, что погубит не только чувство, но и его обладателя.

Боясь реального и повседневного общения с Варенькой, Макар допускает лишь такие встречи, которые имеют романтический колорит и поэтому могут служить основанием для его мечтаний и его литературных «опытов» – писем. Во втором письме он решительно отвергает предложение зайти к Вареньке в гости и добавляет, что ему лучше увидеть ее «у всенощной», т. е. в возвышенной обстановке религиозной службы. Затем мы узнаем, что Макар стал посещать Вареньку, когда она заболела и впала в беспамятство, т. е. в ситуации, в которой невозможно реальное равноправное общение, где она буквально стала объектом его внимания, наблюдения. Но как только она выздоровела, он вновь прекращает свои визиты и только обещает где-нибудь вне дома «дать рандеву». Из писем Вареньки можно заключить, что их свидания были довольно редки, причем все «обыденные» визиты Макара к Вареньке происходят по ее настоянию и, видимо, оказываются достаточно формальными; иначе трудно понять, почему важные моменты жизни Макара, про которые он пишет Вареньке, чаще всего оказываются для нее неожиданными: их личные встречи по своей содержательности не идут ни в какое сравнение с письмами.

Подавляющее большинство читателей и критиков видят в Макаре первого героя из созданной писателем галереи «униженных и оскорбленных». Обычно Макара характеризуют как безыскусного человека, чуждого романтики и каких-либо честолюбивых помыслов. Наши наблюдения приводят к совершенно другому результату. Простота и безыскусность Макара – это его внешность, его поверхностный образ, с которым он свыкся и который позволяет ему скрываться от чрезмерного внимания окружающих. Однако этот образ оказывается очень далеким от его сути, можно сказать, что это его маска, с помощью которой он скрывает свое подлинное лицо (правда, вряд ли можно утверждать, что он сознательно надевает эту маску, это своего рода «мимикрия», способ приспособиться к опасной действительности).

С внешней стороны Макар – самый обычный чиновник, который больше всего боится, что окружающие обратят на него какое-либо внимание, и который страдает от этого безжалостного и ироничного внимания. Однако в письмах Макара присутствуют и совсем другие признания. Одно из них о том, как он в молодости влюбился в актрису: «Да, маточка, и на нас в одно время блажь находила. Врезался в эту актрисочку, по уши врезался, да это бы еще ничего; а самое-то чудное то, что я ее почти совсем не видал и в театре был всего один раз, а при всем том врезался… На другой день, прежде чем на службу идти, завернул я к парфюмеру-французу, купил у него духов каких-то да мыла благовонного на весь капитал — уж и сам не знаю, зачем я тогда накупил всего этого? Да и не обедал дома, а все мимо ее окон ходил. Она жила на Невском, в четвертом этаже. Пришел домой, часочек какой-нибудь там отдохнул и опять на Невский пошел, чтобы только мимо ее окошек пройти. Полтора месяца я ходил таким образом, волочился за нею; извозчиков-лихачей нанимал поминутно и все мимо ее окон концы давал; замотался совсем, задолжал, а потом уж и разлюбил ее: наскучило!» (1, 87 88). К иронии, которую Макар подпускает в свой рассказ о прошлом, мы вновь должны относиться очень осторожно: это, скорее всего, способ скрыть от Вареньки серьезность всей этой истории. Уже зная особенности его чувства к Вареньке, можно предположить, что и в его любви к актрисе самым главным было не то, что он описывает, не достаточно нелепые прогулки мимо ее окон, а те мечтания о ней и об их «фантастическом» будущем, которым Макар, видимо, предавался, приходя домой.

В финале романа Макар на какое-то мгновение чувствует себя совершенно счастливым, когда после благородного поступка начальника, подарившего ему сто рублей, все проблемы кажутся преодоленными. Но счастье Макара разрушает Быков, который когда-то (год назад по отношению к происходящим событиям) совратил и потом бросил Вареньку, а теперь, вернувшись, делает ей предложение. Варенька решает простить ему прежнее оскорбление и соглашается стать его женой и уехать в его поместье. Вареньке страшно, она боится думать о будущем, а Макар буквально запугивает ее, предрекая смерть в холодной степи, где Быков «будет все зайцев травить» (1, 143).

Можно согласиться, что для Макара эти события – подлинная катастрофа, он лишается оснований своего бытия и не может понять, как будет жить дальше: «К кому же я письма буду писать, маточка? Да! вот вы возьмите-ка в соображение, маточка, — дескать, к кому же он письма будет писать? Кого же я маточкой называть буду; именем-то любезным таким кого называть буду? Где мне вас найти потом, ангельчик мой? Я умру, Варенька, непременно умру; не перенесет мое сердце такого несчастия! Я вас, как свет господень, любил, как дочку родную любил, я все в вас любил, маточка, родная моя! и сам для вас только и жил одних! Я и работал, и бумаги писал, и ходил, и гулял, и наблюдения мои бумаге передавал в виде дружеских писем, все оттого, что вы, маточка, здесь, напротив, поблизости жили. Вы, может быть, этого и не знали, а это все было именно так!» (1, 145).

Однако обратим внимание на любопытный мотив этих поистине трагических слов: прежде всего Макар сетует на то, что ему теперь некому будет писать письма, т. е. он страдает не столько от потери реальной Вареньки, сколько от утраты адресата своих мечтаний. В безнадежной попытке остановить Вареньку Макар в последнем письме убеждает ее, что Быкову гораздо лучше было бы жениться на купчихе из Москвы; при этом он выдает свое тайное желание: «А я бы вас здесь у себя держал» (1, 145). В этой поистине «фрейдовской» оговорке выступает его подлинное отношение к Вареньке – она не субъект равноправных отношений, а объект приложения его мечтаний и фантазий.

Нужно признать, что он совершает вполне рациональный поступок – переезжает в комнату Вареньки, где все детали быта напоминают о ней. Кажется вполне правдоподобным, что после того, как пройдет самая острая боль от разлуки, он сможет вновь выстраивать свои мечтания, основывая их на воспоминаниях, которые будут сохранять свою живость и яркость благодаря его существованию в тех стенах, где жила Варенька.

Что касается судьбы самой Вареньки, то она не кажется такой ужасной, как привыкли изображать исследователи, обсуждающие замысел романа. Действительно, как мы узнаем из контекста писем Вареньки, Быков обесчестил и предал ее, но, наверное, она испытывала к нему любовь, если доверилась ему. Соглашаясь стать его женой, Варенька, возможно, реализует свое тайное желание, о котором, конечно, не признается Макару. Но здесь выступает иная «парадигма» любви, о которой мы скажем позже. А пока обратимся к еще одному фрагменту, в котором Достоевский изображает «мечтательную любовь».

Имеется в виду фельетон «Петербургские сновидения в стихах и прозе», написанный в 1860 г., т. е. через 15 лет после романа «Бедные люди» и уже в совершенно иную эпоху творческого развития писателя. Здесь Достоевский прямо признает, что «тип» мечтателя был взят им из собственного жизненного опыта, что вся его молодость прошла под знаком безудержной мечтательности: «И чего я не перемечтал в моем юношестве, чего не пережил всем сердцем, всей душою моей в золотых и воспаленных грезах, точно от опиума. Не было минут в моей жизни полнее, святее и чище. Я до того замечтался, что проглядел всю мою молодость, и когда судьба вдруг толкнула меня в чиновники, я... я... служил примерно, но только что кончу, бывало, служебные часы, бегу к себе на чердак, надеваю свой дырявый халат, развертываю Шиллера и мечтаю, и упиваюсь, и страдаю такими болями, которые слаще всех наслаждений в мире, и люблю, и люблю... и в Швейцарию хочу бежать, и в Италию, и воображаю перед собой Елисавету, Луизу, Амалию» (3, 485).

И далее он излагает историю своей собственной мечтательной любви: «А настоящую Амалию я тоже проглядел; она жила со мной, под боком, тут же за ширмами. Мы жили тогда все в углах и питались ячменным кофеем. За ширмами жил некий муж, по прозвищу Млекопитаев; он целую жизнь искал себе места и целую жизнь голодал с чахоточной женою, с худыми сапогами и с голодными пятерыми детьми. Амалия была старшая, звали ее, впрочем, не Амалией, а Надей, ну да пусть она так и останется для меня навеки Амалией. И сколько мы романов перечитали вместе. Я ей давал книги Вальтер Скотта и Шиллера; я записывался в библиотеке у Смирдина, но сапогов себе не покупал, а замазывал дырочки чернилами; мы прочли с ней вместе историю Клары Мовбрай и... расчувствовались так, что я теперь еще не могу вспомнить тех вечеров без нервного сотрясения. Она мне за то, что я читал и пересказывал ей романы, штопала старые чулки и крахмалила мои две манишки. Под конец, встречаясь со мной на нашей грязной лестнице, на которой всего больше было яичных скорлуп, она вдруг стала как-то странно краснеть — вдруг так и вспыхнет. И хорошенькая какая она была, добрая, кроткая, с затаенными мечтами и с сдавленными порывами, как и я. Я ничего не замечал; даже, может быть, замечал, но... мне приятно было читать "Kabale und Liebe" или повести Гофмана. И какие мы были тогда чистые, непорочные!» (3, 486). Если снять с этого рассказа налет иронии, которым Достоевский защищается от насмешек циничных читателей, эта история вызывает навязчивые ассоциации с историей Макара Девушкина и Вареньки Доброселовой (вплоть до проблемы дырявых сапог). Но самое интересное – это развязка наивной любви мечтателя: «Но Амалия вышла вдруг замуж за одно беднейшее существо в мире, человека лет сорока пяти, с шишкой на носу, жившего некоторое время у нас в углах, но получившего место и на другой же день предложившего Амалии руку и... непроходимую бедность… Помню, как я прощался с Амалией: я поцеловал ее хорошенькую ручку, первый раз в жизни; она поцеловала меня в лоб и как-то странно усмехнулась, так странно, так странно, что эта улыбка всю жизнь царапала мне потом сердце. И я опять как будто немного прозрел... О, зачем она так засмеялась, — я бы ничего не заметил! Зачем все это так мучительно запечатлелось в моих воспоминаниях! Теперь я с мучением вспоминаю про все это, несмотря на то, что женись я на Амалии, я бы, верно, был несчастлив! Куда бы делся тогда Шиллер, свобода, ячменный кофе, и сладкие слезы, и грезы, и путешествие мое на луну...» (3, 486; под «путешествием на луну», видимо, подразумевается Сибирь и каторга).

В этой развязке необходимо отметить два важнейших мотива. Во-первых, Достоевский совершенно определенно утверждает, что любовь мечтателя, имеющая истоки в его воображаемом мире, в его грезах, не могла быть удачной, а если бы она все-таки разрешилась счастливой взаимностью, то это означало бы для него духовную смерть. Возможность реальной любви для мечтателя должна оставаться только возможностью, она не должна полностью воплотиться в реальность: во-первых, соединившись с возлюбленной, он погрузился бы в прозу жизни и в конце концов утратил бы качество мечтательности – свое самое ценное качество.

Во-вторых, мы явно видим, что избранница мечтателя оказывается недостойна той роли, которую он ей предуготовил – роли романтической героини, ведущей мужчину к подвигам и свершениям. При малейшей возможности она выбирает понятное ей будущее, имеющее вполне земное основание, хотя бы даже в виде мизерного чиновничьего жалования. Задумаемся, так ли уж отличается окончательный выбор Вареньки в пользу Быкова от выбора Амалии-Нади? Достоевский идеализирует героиню своего романа и в то же время не щадит ту реальную женщину, которая встретилась на его пути в юности, именно поэтому Варенька выглядит более привлекательной и благородной, а ее поступок более обоснованным и достойным уважения, чем Амалия-Надя и ее выбор в пользу незначительного чиновника.

Однако в письмах Вареньки достаточно доказательств того, что она сама достаточно практичная и приземленная натура, в определенном смысле составляющая «антитезу» мечтателю Девушкину. Ее письма, в противоположность его пространным «сочинениям», весьма лаконичны и касаются в основном самых практических и насущных проблем. После согласия на брак с Быковым она оказывается до такой степени бесчувственной и неделикатной, что использует Макара в качестве посыльного при подготовке своего свадебного наряда.

Быков в романе «Бедные люди» предстает совершенно иным «типом» мужчины, чем Девушкин, – это циник, который испытал в жизни все, что возможно, и на все смотрит свысока, уже не способный ни к каким сильным чувствам. Окончательное воплощение в творчестве Достоевского этот «тип» получит в Ставрогине. Несмотря на полную противоположность мечтателю, мужчина этого «типа» испытывает к женщине любовь, в чем-то очень похожую на любовь мечтателя, это, условно говоря, практическая любовь, в которой женщина вновь выступает не как субъект равноправных отношений, а как объект – но теперь как объект практических расчетов и нужд мужчины. Быков прямо признается Вареньке зачем он берет ее в жены, вот как это звучит в ее изложении: «…он объявил мне, что ищет руки моей, что долгом своим почитает возвратить мне честь, что он богат, что он увезет меня после свадьбы в свою степную деревню, что он хочет там зайцев травить; что он более в Петербург никогда не приедет, потому что в Петербурге гадко, что у него есть здесь в Петербурге, как он сам выразился, негодный племянник, которого он присягнул лишить наследства, и собственно для этого случая, то есть желая иметь законных наследников, ищет руки моей, что это главная причина его сватовства» (1, 135). Примерно на таких же основаниях выстраивает свои любовные отношения с женщинами и Ставрогин в романе «Бесы».

Хотя мы рассмотрели только два полярных «типа» мужчин, та «парадигма» мужской любви, которая оказалась связанной с ними, является универсальной и реализуется с той или иной степенью полноты в большинстве любовных историй героев Достоевского. Выразительным символом этого является финальная сцена романа «Идиот», где двое мужчин, совершенно разного склада характера и темперамента, князь Мышкин и Рогожин, находят примирение над телом бездыханной Настасьи Филипповны.

Но как же чувствует себя женщина в такой системе отношений? Как ни странно она принимает эту модель и даже сама придает ей еще больший оттенок неравноправия. Если женщина по-настоящему сильно любит мужчину, она готова обратиться перед ним почти что в вещь, в «ничто» ради того, чтобы удержать и упрочить его любовь. Так Варенька сначала «подыгрывает» мечтателю Девушкину, соглашаясь быть для него «объектом наблюдения», а затем полностью отдается цинику Быкову, который раньше оскорбил и бросил ее, но к которому она, видимо, сохранила глубокое чувство.

С предельной откровенностью универсальная «парадигма» женской любви выражена в романе «Униженные и оскорбленные». Герой-рассказчик романа Иван явно соотносится с молодым Достоевским; он влюблен в Наташу Ихменеву, с семьей которой он знаком с детства. Но Наташа влюбляется в молодого князя Алексея Волковского, отец которого князь Петр Волковский оскорбил ее отца и пытается с помощью клеветнических обвинений через суд лишить ее семью последних средств к существованию. И, несмотря на все это, Наташа убегает от родителей, живет в квартире, которую для нее снимает, Алеша и ждет, когда он решится жениться на ней. Ситуация осложняется тем, что отец Алеши ни в коем случае не желает допустить брака сына с Наташей. Он поступает достаточно тонко: он не запрещает Алеше видеться с Наташей, но знакомит его с дочкой своей любовницы-графини, понимая, что ветреный Алеша рано или поздно увлечется ею и оставит Наташу. Самое любопытное в этой истории то, что Наташа с самого начала знает, что Алеша бросит ее, но продолжает беззаветно любить его, прощает ему все измены («ездил к разным Жозефинам и Минам; а между тем он все-таки очень любил ее» (4, 72)) и старается не думать про то, что ее родители, возможно, сойдут с ума или даже умрут от горя, – ведь бросив их и уйдя к Алеше, она глубоко оскорбила их, подтвердив все грязные слухи, которые распространял про них и про Наташу князь Волковский.

Если всмотреться в Алешу, то еще меньше можно понять, почему Наташа любит его так сильно и готова на такие жертвы ради него. Вот как она сама характеризует его: «Его судить нельзя, как всех других. Будь справедлив. Ведь он не таков, как вот мы с тобой. Он ребенок; его и воспитали не так. Разве он понимает, что делает? Первое впечатление, первое чужое влияние способно его отвлечь от всего, чему он за минуту перед тем отдавался с клятвою. У него нет характера. Он вот поклянется тебе, да в тот же день, так же правдиво и искренно, другому отдастся; да еще сам первый к тебе придет рассказать об этом. Он и дурной поступок, пожалуй, сделает; да обвинить-то его за этот дурной поступок нельзя будет, а разве что пожалеть. Он и на самопожертвование способен и даже знаешь на какое! Да только до какого-нибудь нового впечатления: тут уж он опять все забудет. Так и меня забудет, если я не буду постоянно при нем. Вот он какой!» (4, 40 41).

Достоевский специально создает образ мужчины, который, казалось бы, в наименьшей степени способен привлечь такую развитую и уважающую себя женщину, какой является Наташа. Но очевидные недостатки Алеши не только не ослабляют любовь Наташи, наоборот, они заставляют ее быть абсолютно преданной ему, чтобы вопреки всему попытаться сохранить его любовь: «А что он увлекся, так ведь стоит только мне неделю с ним не видаться, он и забудет меня и полюбит другую, а потом как увидит меня, то и опять у ног моих будет. Нет! Это еще и хорошо, что я знаю, что не скрыто от меня это; а то бы я умерла от подозрений… Я уж решилась: если я не буду при нем всегда, постоянно, каждое мгновение, он разлюбит меня, забудет и бросит. Уж он такой; его всякая другая за собой увлечь может. А что же я тогда буду делать? Я тогда умру... да что умереть! Я бы и рада теперь умереть! А вот каково жить-то мне без него? Вот что хуже самой смерти, хуже всех мук! …Он должен быть подле меня каждый час, каждое мгновение; я не могу воротиться. Я знаю, что погибла и других погубила...» (4, 41). И далее еще более откровенно (в ответ на уговоры Ивана вернуться к родителям): «Да, люблю как сумасшедшая… Но что же делать, если мне теперь даже муки от него — счастье? Я разве на радость иду к нему? Разве я не знаю вперед, что меня у него ожидает и что я перенесу от него? Ведь вот он клялся мне любить меня, все обещания давал; а ведь я ничему не верю из его обещаний, ни во что их не ставлю и прежде не ставила, хоть и знала, что он мне не лгал, да и солгать не может. Я сама ему сказала, сама, что не хочу его ничем связывать. С ним это лучше: привязи никто не любит, я первая. А все-таки я рада быть его рабой, добровольной рабой; переносить от него все, все, только бы он был со мной, только б я глядела на него! Кажется, пусть бы он и другую любил, только бы при мне это было, чтоб и я тут подле была... …Ведь это низость, такие желания? Что ж? Сама говорю, что низость, а если он бросит меня, я побегу за ним на край света, хоть и отталкивать, хоть и прогонять меня будет. Вот ты уговариваешь теперь меня воротиться, — а что будет из этого? Ворочусь, а завтра же опять уйду, прикажет — и уйду, свистнет, кликнет меня, как собачку, я и побегу за ним...» (4, 42 43).

Бессмысленно высказывать в адрес Достоевского упреки в том, что он создает искаженный, гротескный, нереалистичный образ любви. Его цель вовсе не в том, чтобы создать перед нами психологически достоверную картину реальных любовных отношений (что было целью для большинства писателей его эпохи, например для Л. Толстого). Для Достоевского главное совсем в другом: он сознательно создает искусственные ситуации и почти гротескных персонажей ради того, чтобы обнажить некие идеальные модели отношений между людьми. В чистом виде мы их почти никогда не встречаем в реальности, но их значение в том, что они гораздо яснее помогают понять сущность человеческих отношений и сущность самого человека, чем рассмотрение множества психологически достоверных, «реальных» ситуаций.

Важнейший вывод, который следует из радикального различия «парадигм» мужской и женской любви в художественном мире Достоевского, заключается в признании радикального различия в самой сущности мужчины и женщины, ведь любовь – это чувство, которое наиболее ясно говорит именно о глубинной сущности человека. Причем это различие невозможно объяснить влиянием социальной среды, воспитанием, религиозными установками и т. п. Для Достоевского различие между мужчиной и женщиной носит метафизический характер, и поэтому его невозможно игнорировать ни при каких условиях. Его забвение или попытки его «насильственного» преодоления приведут к катастрофическому искажению личностных характеристик мужчин и женщин и в перспективе к деградации культуры, поскольку будет утрачена естественная основа культурного развития и культурного творчества – правильная ориентация человека в отношении себе подобных и в отношении окружающего бытия.


С. В. Панов, С. Н. Ивашкин

1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   13

Похожие:

Философский факультет Кафедра культурологии Кафедра философской антропологии Центр «софик» парадигма icon«Москва как мировой финансовый центр»
Фгобувпо «Финансовый университет при Правительстве Российской Федерации»; Факультет Бухгалтерского учета, анализа и аудита; Кафедра...
Философский факультет Кафедра культурологии Кафедра философской антропологии Центр «софик» парадигма iconКатегория времени в философии постмодернизма
Кафедра философии, культурологии, прикладной этики, религиоведения и теологии имени А. С. Хомякова
Философский факультет Кафедра культурологии Кафедра философской антропологии Центр «софик» парадигма iconКафедра философии и культурологии
Современная наука как социальный институт. Формы организации науки (научное сообщество, научные школы и группы, «невидимый колледж»,...
Философский факультет Кафедра культурологии Кафедра философской антропологии Центр «софик» парадигма iconЛингвокультурные основы родинного текста болгар
Ведущая организация – Московский государственный университет, филологический факультет, кафедра славянской филологии
Философский факультет Кафедра культурологии Кафедра философской антропологии Центр «софик» парадигма iconРоссийской Федерации Дагестанский Государственный Университет Юридический факультет Кафедра гражданского права
Общая характеристика сети Интернет и проблемы ее правовой регламентации
Философский факультет Кафедра культурологии Кафедра философской антропологии Центр «софик» парадигма iconГуманитарный факультет. Кафедра педагогики и психологии
Цель курса: обеспечение будущих педагогов-психологов знаниями теоретических основ организации психологической службы в школе
Философский факультет Кафедра культурологии Кафедра философской антропологии Центр «софик» парадигма iconКафедра этнографии и антропологии
Санкт-Петербургского государственного технического университета (ппи спбгту), Псковский областной институт повышения квалификации...
Философский факультет Кафедра культурологии Кафедра философской антропологии Центр «софик» парадигма iconДонецкий нециональный университет филологический факультет кафедра русской литературы
Поэтические традиции народной культуры греков-урумов с. Улаклы великоновоселковского района донецкой области
Философский факультет Кафедра культурологии Кафедра философской антропологии Центр «софик» парадигма iconГосударственное образовательное учреждение высшего профессионального образования «самарский государственный университет» исторический факультет кафедра зарубежной истории
Печатается по решению Редакционно-издательского совета Самарского государственного университета
Философский факультет Кафедра культурологии Кафедра философской антропологии Центр «софик» парадигма iconФакультет социальных наук Кафедра социальной педагогики и самопознания график проведения открытых занятии
Уровень высшего образования (бакалавриат, магистратура, докторантура PhD), где проводится открытое занятие
Разместите кнопку на своём сайте:
Документы


База данных защищена авторским правом ©kzdocs.docdat.com 2012
обратиться к администрации
Документы
Главная страница